[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

«Пиджак» кивнул, и его бухгалтерские глаза на секунду расширились, когда контейнер оказался у него в руках, потому что даже бухгалтеры чувствуют, когда держат предмет стоимостью с годовой бюджет небольшой страны.

Фид и Дюк вывели Киру. Она шла между ними, со связанными за спиной руками, и лицо её было каменным, и она не сопротивлялась, не говорила, просто переставляла ноги по белому бетону, как переставляет ноги человек, который уже просчитал все варианты и пришёл к выводу, что дёргаться бессмысленно. Бойцы в белой броне приняли её молча, и увели.

На датападах «Ископаемых» звякнули уведомления. Одновременно, три тихих мелодичных сигнала.

Дюк посмотрел на экран. Посмотрел ещё раз. Потом запрокинул голову и заржал. Громко, во всё горло, и этот смех отскочил от белых стен терминала и ушёл в небо, и бойцы конвоя вздрогнули, а «пиджак» отступил на шаг.

— Миллион! — Дюк потряс датападом. — Мать мою за ногу, миллион на счету! Мамка новую крышу на дом получит!

Джин посмотрел на свой экран. Прочитал. Убрал в карман. Повернулся ко мне и поклонился. Коротко, скупо, одним наклоном головы, и тем молчаливым поклоном, которым в его культуре благодарят за спасённую жизнь.

Фид подошёл последним. Вытянул руку. Я пожал её, и его хват был крепким, жёстким, хватом человека, который начинал подручным предателя Гризли, а заканчивал пилотом угнанного конвертоплана и полноправным бойцом «Ископаемых».

— Было честью работать с тобой, командир, — сказал он.

Я кивнул. Слова опять застряли где-то между глоткой и языком.

Алиса уходила с медиками, которые уже грузили раненых на каталки. Она обернулась у входа в терминал. Посмотрела на меня. Не улыбнулась, но в её глазах что-то изменилось. Контракт «Омега» больше не существовал. Она кивнула мне, одним коротким движением, и исчезла в белых коридорах терминала, свободная.

Док шёл за ней, придерживая носилки с парнем, которому мы вдвоём спасли жизнь на полу трясущегося конвертоплана, грязными пальцами и хирургической трубкой, и Док обернулся и показал мне большой палец, и его широкое лицо расплылось в ухмылке, которая говорила: «Мы оба знаем, что это было дерьмо, но мы справились».

Васька Кот выбрался из конвертоплана последним. Дошёл до белого бетона терминала, рухнул на колени и поцеловал пол. Второй раз за день. В этот раз пол был стерильным, и слёзы Кота падали на поверхность аккуратными прозрачными каплями, совсем не похожими на те грязные, обильные, некрасивые рыдания на взлётной площадке.

Гриша ждал у входа в лифтовой терминал. Майор Григорий Епифанов, в полевой форме, с нашивками «Восток-4», с усталым лицом.

— Рома, — сказал он, и в его голосе было что-то, чему я не мог подобрать названия. Облегчение? Злость? Уважение? Всё сразу?

Я посмотрел вниз.

Шнурок сидел у моих ног. Маленький серо-зелёный троодон, с бурыми пятнами засохшей крови на морде. Он жался к ноге «Трактора», прижимаясь всем телом к бронепластине голени, и тихо, жалобно пищал, и его жёлтые глаза смотрели на меня снизу вверх с тем выражением, которое бывает только у существ, привязанных к тебе настолько, что разлука для них равна смерти.

Карантин. Биологические объекты Терра-Прайм не подлежат транспортировке на Землю. Параграф 7, подпункт 3, протокол межпланетного карантинного контроля.

Я знал это с самого начала. Знал, когда подбирал его в свинцовом ящике лаборатории мародёров. Знал, когда кормил крекером с «говяжьей» пастой. Знал, когда он вцепился в икру Киры, защищая вожака.

Я присел. Колено «Трактора» скрипнуло, протяжно, жалобно, в унисон с писком Шнурка. Погладил его по загривку. Пальцы прошлись по мелким, тёплым чешуйкам, по жёсткому гребешку на затылке, и Шнурок ткнулся мокрым носом мне в ладонь и лизнул шершавым языком.

— Присмотри за ним, Гриша. — Мой голос оказался хриплым. Наверное, от пороховой гари. Или от пыли. Или ещё от чего-то, чему я не собирался давать название. — Он лучше многих людей. Жрёт сухпайки, чует мины.

Гриша усмехнулся. Негромко, устало.

— Будет сыном полка на «Четвёрке». Сержантом сделаю. — Он присел, протянул руку. Шнурок обнюхал его пальцы, фыркнул, но не отпрянул. — Двигай, Рома. Лифт ждать не будет.

Я встал. Отвернулся. Сделал шаг к лифтовому терминалу. Потом ещё один.

Не оглядывался.

Потому что сапёры не оглядываются.

* * *

Темнота. Ощущение падения, долгого, мягкого, бесконечного, как падаешь во сне, когда знаешь, что внизу нет дна, и от этого знания должно быть страшно, но почему-то не страшно, потому что падение и есть покой.

Потом звук. Шипение. Механическое, медицинское, знакомое.

Крышка капсулы поднялась с пневматическим вздохом, и свет ударил по глазам, резкий, неоновый, белый, совершенно не похожий на густое жёлтое солнце Терра-Прайм. Я зажмурился. Открыл глаза снова. Зажмурился опять.

Потолок. Белый, пластиковый, с встроенными лампами. Логотип «РосКосмоНедра» на потолочной панели, знакомый белый щит с синей молнией.

Москва. Земля. Центр переноса сознания.

Я попытался сесть.

Тело не послушалось. Не так, как не слушался изношенный «Трактор» с его люфтящими суставами и перегретыми сервоприводами. Иначе. Тяжело, вязко, как двигаешься сквозь холодный мёд.

Руки были слабыми, тонкими, с набухшими венами на тыльной стороне ладоней и старческими пигментными пятнами, которых я не помнил. Колени ныли, обычной, знакомой, артритной болью пятидесятипятилетнего мужчины, который провёл на войнах больше лет, чем дома. Спина ломила. Седые волосы прилипли ко лбу, мокрые от конденсата капсулы.

Воздух пах пылью и озоном. Настоящий земной воздух, сухой, с привкусом кондиционера и бетонных стен. Без запаха джунглей, серы, крови, грибницы. Стерильный, безвкусный воздух цивилизации, в котором кислорода было ровно двадцать один процент, как положено, и от этой нормальности хотелось то ли плакать, то ли смеяться.

Я сел. Медленно. Каждая мышца скрипела, как несмазанная петля. Тело казалось чужим, тесным костюмом, который когда-то был впору, а теперь жал в плечах и висел на бёдрах.

Соседняя капсула зашипела.

Крышка поднялась. Из белого нутра медленно, тяжело поднялся худой бледный человек с впалыми щеками и мокрыми волосами, прилипшими к вискам. Он сел, качнувшись, опёрся руками о края капсулы.

Сашка.

Настоящий. Просто Сашка, какой он есть, лишённый брони и синтетических мышц аватара. Тридцатидвухлетний геолог с кандидатской по петрографии осадочных пород. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами и недельной щетиной.

Живой.

Мы посмотрели друг на друга. В реальном мире, настоящими глазами, теми самыми, которые не усилены визорами, не подсвечены интерфейсами, не фильтрованы дефектоскопией.

Просто карие глаза пятидесятипятилетнего отца и серые глаза тридцатидвухлетнего сына, и между этими глазами лежали несколько лет разлук, два мира, армия мутантов, стая кетцалькоатлей,